search
top

Вечер на даче

Пейзаж был насквозь урбанистическим. Неровная земля под ногами была засыпана камнями, шлаком и остатками бетонных блоков. Обрамляли площадку бетонный фундамент чего-то недостроенного, пара сарайчиков, да кирпичный двухэтажный дом. Один из сарайчиков гудел монотонным низким гулом, но не приятным оперным баритоном, а, скорее, голосом фанатичного партработника на каком-нибудь нцатом съезде, вещающего по бесконечной бумажке на бесконечную тему из бесконечной серии «Как нам до.. и пере…». И как аудитория оставалась равнодушной к докладчику, так и на сарай никто не обращал внимания. Дом повернулся к нему боком, пялясь в пространство зарешеченными глазами первого этажа, и очень ему хотелось фыркнуть, но дверь оставалась закрытой. Видимо, этот дом был очень хорошо воспитан.

Мы сидели прямо посередине двора. Ветер гнал осенний воздух с настойчивостью локомотива. И были в его звуке такие же щемяще-далекие и, в тоже время, дружеско-близкие нотки, как и в перестуке колес плацкартного вагона. Осенний ветер пытался убежать в другую жизнь, где ждет его подружка весна, где он тягается силами с деревьями, пытаясь сорвать набухающие листочки, где он играет в догонялки с солнечными зайчиками в лужах. Он бежал и бежал, обволакивая нас и забирая с собой тепло наших тел. Я чувствовал себя его другом, ведь мне было не жалко для него этого тепла. Как любой друг ничего не может напрямую изменить в моей жизни, так и я ничего не мог в нем изменить. Но чувствовал, что капелька моего тепла важна для него так же, как для меня важно дружеское сочувствие, сопереживание.

В мангале горел костерок, тоже давний приятель ветра. Сгрудившись вокруг него, мы ощущали себя нью-йоркскими бомжами: закутанные в старые бушлаты, пропитанные запахами эпоксидки, влажного дерева и машинного масла, на шатких пластмассовых стульчиках, подрезанных нашими персонажами где-то в летнем кафешке под шумок осеннего свертывания, с неизменной ледяной согревающей жидкостью и скудной едой, которая и не банальная еда вовсе, а гордая закуска. Картину довершали разбросанные детали машины, инструменты, сам автомобиль, беспомощно повисший на подпорках, без передних колес и темное небо над головой, нависающее, будто мост. Редкие звезды создавали впечатление фонарей на нем, таких же далеких, как и жизнь, которая текла между ними.

Я пел, негромко звучала гитара. Нет, не зря ее форма схожа с формой женщины — она дарит то тепло и ласку, ту нежность, которой ждешь от любимой, но боишься попросить напрямую. Отвечая на прикосновения пальцев именно так, как тебе в этот момент жизненно необходимо, до краев заполняя собой открытую навстречу душу, бросая то в жар, то пуская мурашки по коже делает гитара жизнь осмысленной. Каждая песня как одна маленькая жизнь, каждая струна, как нить судьбы: мало ли за какую дернешь… Я пел, я жил, я вдыхал и выдыхал, я смотрел и видел, я слушал и слышал. Мое я собралось со всех моих личностей в одном месте и рождалось заново вместе с песней. Оно вырывалось наружу паром изо рта — это кипел мой внутренний мир, стерилизуя те острова и континеты, которые оказались загажены, засижены, залапаны. Я пел много, пел досыта. Наверно, нью-йоркские бомжи испытывают такое же чувство сытости, забравшись в бесхозный продуктовый склад, какое испытывал я в тот вечер.

Уже из дома, глянув в окошко на то место где мы сидели, я увидел угольки костра, которые зарывались в пепел, устраиваясь на ночь. Точь в точь, как моя душа, такая же раскаленная, яркая, обжигающая и такая же беззащитная.

Параллельный мир

Лес стоял тихий, величавый. Он прожил еще одну жизнь, длинною в год, и теперь отходит на заслуженный покой, умудренный, спокойный. Как старец, что крепок еще телом и умом, но уже отошедший от круговерти страстей, заменив ее неторопливой рассудительностью. Лес был разнообразен, словно знания эрудированного человека. И показывал он грани своего многообразия не сразу. Вот темный ельник переплетением лап, казалось, скрывает какую-то истину, которая хоть и лежит на поверхности, но добраться до которой возможно лишь через колючки опыта. А вот березы, обнажая пошлые вены черных ветвей, заставляют стыдливо отводить глаза, будто бы голивудская звезда явилась миру без макияжа — и противно, и интересно. Заросли орешника представляют тесносплетение живой и мертвой материи, что не разобрать, где сухой ствол, а в котором еще течет жизнь. Этот естественный конгломерат очень похож на карьеристов, которые готовы лезть вверх через своих же собратьев, выезжая на чужих плечах.

Осенний лес скрывает в своей глубине массу образов. Есть удивительные, есть восхитительные, есть загадочные и отвратительные. Как общение с человеком раскрывает все новые и новые его стороны, так и дорога среди леса дарит нам богатство этого микрокосма. Вот справа кленовая опушка, залитая золотым свечением. Наверное, старый соленый Флинт развесил свое золото на ветвях деревьев и теперь стучит по стволу своей деревянной ногой и золотой дождь льется сверху, эдакое примитивное воплощение мечты о мане небесной. Но веселым шуршанием встречают клены мои мысли. Нет, нет, они совсем не такие. В них нет алчного блеска денег и богатств, их формы далеки от банальных форм монет, они не засалены руками и жадными взорами. Их золото подобно золотым чувствам влюбленных. В них есть и этот карнавал эмоций, что бушует в кленовом листопаде, в них тихий интимный шорох опавшей листвы под ногами, эти добрые глупости на ушко, в них сияние, которое видно издалека, оно озаряет все дерева вокруг, как озаряют серых людей теплотою душевной искренно любящие друг друга Человеки. Они самые богатые люди в мире, у них всегда есть, что подарить друг другу. Их богатство — истинное, как истинно золото клена.

Стоит направить взгляд и по другу сторону дороги. Где тот водопад, вихрь, таинственные намеки, загадочные взгляды, искры света, блеск, свечение? Перед нами настоящая аристократка. О, эта дама прожила длинную, долгую жизнь. Весь плебс уже стоит без листьев, в лучшем случае прикрывая бесстыдство чахлым сухим китайским ширпотребом, а она до сих пор наводит свой зеленый макияж. Пускай это зелень тусклая, с оттенками бурого, но она достойна уважения уже за то, что не сдается натиску времени, она следит за собой, за тем впечатлением, которое она должна произвести на вас. И ничего, что злючая крапива торчит искореженными черными будыльями, словно трубы на пепелище, — проведи по ним рукой и в нее воткнутся все еще острые иголочки — да, да, наша миссис всегда была остра на язычок. И ничего, что малинник, благоухающий так недавно ароматом перезревших ягод, теперь напоминает сгусток колючей проволоки — он так похож на судьбу этой леди, такую сложную, состоящую из огромного количества переплетений, воспоминаний — пойди, продерись сквозь них. Под этими зелеными деревами снисходит покой. Даже ветер благоговейно замедляет свой бег перед их макушками, чтобы ненароком не сбить с них эти последние остатки роскоши, то нехитрое достоинство. Так записной остряк высшего общества боится ненароком задеть тему парика на голове всеми уважаемой хозяйки.

И стоят эти два характера, две противоположности друг напротив друга, разделенные узенькой дорожкой. Наверное, это бабушка и внучка, которая выросла. У нее свой путь, у нее свои взгляды на мир, на жизнь, у нее другое времяисчисление — они разделены этой дорогой судьбы. Но нет ничего теплее и нежнее тех стареньких, морщинистых рук, от которых пахнет чуть-чуть валокордином и сильно-сильно домашними пирожками. И передают клены с ветром-почтальоном свои искрящиеся подарки-листочки — именно их чистым светом наполняются дома наших бабушек, когда мы забегаем в гости. В дни одиночества, разложив по одной на своей полинявшей, застиранной, с пятнышками наших детских проказ скатерти, разглядывает бабушка старые фотографии, а лесная аристократка подбрасывает кленовые листья, переносит их от одной зеленой заплатки до другой, словно переставляя в сотый раз на полке серванта поделки своих внучков.

Я ехал по дороге вдоль этих островков, вдоль этих залов кинотеатра на открытом воздухе, где непрерывно крутят документальное кино, а передо мной в воздухе, прямо над дорогой кружилось множество листочков. Эдакие лесные светлячки майской ночью. Буквально миг — я проехал сквозь них с сухим шорохом. Как дверная занавеска из бамбуковых палочек, они расступились, выпустили меня и закрыли вход в этот мир. Зачем фантасты придумывают параллельный мир? Он же рядом, стоит только зайти в лес, вдохнуть полной грудью несколько раз, закрыть и открыть глаза.

История одной крыши

Из окна была видна длинная двускатная крыша. Один скат она выставила мне напоказ, хвастаясь свежей краской, а другой спрятала от моего взора. Я думаю, что если бы не физические законы, то она бы похвасталась и другим скатом, но пока ей пришлось довольствоваться только одним. Крыша тянулась от одного края окна до другого и, казалось, что эта крыша так и тянется до самого горизонта, как Великая Китайская Стена. Слева горделиво ввинчивала в небо свою плоскую голову на длинной прямоугольной шее многоэтажка, пытаясь надменно возвышаться над моей крышей, но та в своем философском покое ее игнорировала, так что через небольшое количество времени это длинное спесивое существо стало похоже на трубу на моей крыше, такую пузатую, надутую, обиженную трубу.

Практически на самом гребне моей крыши и прямо посередине стоял столбик от которого расходились в три стороны связки электрических проводов. Их было много и расходились они по почти перпендикулярными друг другу направлениями. У меня сразу всплыла в памяти картинка из учебника геометрии — три прямые, описывающие фундаментальный закон трехмерного пространства. И в самом деле: на фоне неба, на фоне этой затягивающей глади и пустоты — такой незыблемый закон, переплетение энергии, материи и человеческого гения.

На самой верхушке мачты сидел ворон. Он хорошо выделялся на фоне темно-синего неба с оттенками багрянца, как будто ему было за что-то немножко стыдно. А когда ветер проносил по нему тяжелые свинцовые облака, похожие на кляксы жира на газете, в которую заворачивали селедку, то было понятно, что это настоящий черный ворон — ибо в ту черную дырку, которую он прожигал свом силуэтом на облаке можно было запихнуть парочку космических кораблей и там осталось бы место еще и для летающей тарелки. Он сидел с таким важным видом, что был похож на Самого Главного, который сидит в центре коммуникационной паутины, принимает информацию и отдает приказы. Ветер гнал облака и топорщил вороньи перья, поэтому он периодически потряхивал какой-либо частью своего тельца, приводя в порядок жесткий мундир. А я видел в этом, как он крылом отдает кому-то указание, согласно кивает кому-то головой или нетерпеливо перебирает лапками, грозя кому-то. И провода несут его жесты, несут его приказы куда-то далеко-далеко, гудя от натуги и осознания важности возложенной на них миссии.

А я сидел внутри класса и смотрел в окно. И мне казалось, что я сижу в каком-то hi-tec-овском звездолете — здесь яркий электрический свет, мебель со стремительными очертаниями, яркая одежда и смесь запахов, которые так далеки от запахов природы. А за окном, за иллюминатором — другой мир. Он живет по своим законам, которые пришельцам не понять. Он обходится безо всех тех знаний, которыми так гордится и кичится человек, он не обременяет себя лишними эмоциями и переживаниями. Он настолько гармоничен, насколько прост. И мы поэтому боимся его, как могли бы бояться коcмонавты, впервые увидавшие внеземную цивилизацию.

Ворон улетел. Он покружил еще какое-то время над своим командным пунктом и полетел дальше, к другому пункту, командовать другими мирами. А я остался. И вновь стал послушно вникать в полиморфизм и инкапсуляцию, рассуждать о достоинствах и недостатках функциональной и агоритмической декомпозиции, а из окна была видна длинная двускатная крыша

top